....

вот тут нашла) оооч понравилось!!!


Она неспешно шла по осеннему парку, вслушиваясь в шорох опавших листьев под ногами. Длинное пальто, руки в карманах, тяжелые ботинки . ей было все равно, как на не посмотрят, что скажут. Короткие волосы ежиком топорщились на ее голове, втянутой от холода в плечи. Ранее осеннее утро. Первые трамваи позвякивали где-то на проспекте, принимая в свое холодное нутро ранних пассажиров. С соседней аллеи слышался шелест листьев под метлой дворника. Мимо прошла пожилая женщина с двумя болонками, за ней молодой подтянутый мужчина и доберманом. Город просыпался и медленно вливался в обычную колею серой повседневности.

Но ей было все равно. Она давно уже не обращала внимания ни на людей, ни на приходящие письма, ни на постоянные звонки встревоженных друзей. С уходом той, другой, в этом мире осталось слишком мало вещей, интересующих ее. Она жила своими картинами и воспоминаниями. И воспоминания жили в ее картинах, как живые отпечатки прошлого на немом и равнодушном холсте.

Вот та, другая, такая красивая и искрящаяся счастьем, нежится в последних лучах заходящего солнца. Она сидит на подоконнике в их небольшой квартирке и увлеченно о чем-то рассказывает, болтая в воздухе загорелыми ножками.

А вот они вдвоем на даче. Она сидит в кресле-качалке, задумчиво склонив голову, а та, другая, стоя сзади, надевает ей на голову венок из ослепительно-белых луговых ромашек. Из всех своих работ она всегда выделяла именно эту, пропитанную пряным воздухом нагретых солнцем трав, нежностью, царящей в атмосфере их отношений, безграничной любовью и умиротворением теплого июльского вечера. Это были самые счастливые дни их жизни. Она никогда не забудет, как та, другая, любила сидеть по ночам на крыльце дачного домика и слушать неугомонные трели сверчков, наблюдая, как мохнатые ночные бабочки вьются вокруг одиноко горящей лампы под крышей, любила подкармливать тощих бездомных котов, или просто смотреть на звезды, вслушиваясь в игру ночного ветра в ветвях старой яблони. Она ловила каждый момент жизни той, другой, каждый вздох, каждый взгляд, каждое "люблю". Потому что знала, предчувствовала, что их счастье не будет продолжительным. Она любила держать ее хрупкие маленькие ладони в своих, поистине мужских руках, согревать их дыханием и прижимать к своей груди. Любила нежно, слегка касаясь, целовать ее губы, плечи. Проснувшись раньше, любила подолгу смотреть на нее спящую, приглаживая ее непослушные золотистые кудряшки, разметавшиеся по подушке.

А однажды та, другая, не открывая глаз, чуть слышно прошептала "люблю тебя". в первый раз.

Одно воспоминание сменялось другим. Память, как издеваясь, услужливо меняла слайды счастливых картин прошлого, вызывая на глаза слезы. Но она не плакала. Сильным не дозволена такая роскошь.

Небо, сплошь затянутое серой дымкой, наконец, явило солнце, тусклое пятно, не дающее ни тепла, ни света. Она дошла до ворот старого кладбища и, скрипнув калиткой, вошла. Второй ряд, самая крайняя слева. Холодный крест черного мрамора резко контрастировал с фотографией радостно улыбающейся, золотистоволосой молодой девушки. Увядшие цветы на могилке, усыпанной опавшими листьями, низкая бронзовая оградка, скамеечка рядом. все до боли знакомо. Так ли много времени прошло с тех пор как ее счастье покинуло ее и поселилось здесь. два года. Вот уже два года она приходит сюда каждое утро посмотреть на любимые глаза, улыбку, посидеть в тишине, подумать. главное . побыть рядом с ней.

Присев на корточки, она приникла щекой к оградке и положила к основанию креста два багряных листа клена, как два поцелуя. "Люблю тебя..." чуть слышно прошептала она и закрыла глаза. "Люблю тебя."

Она
Он мне понравился сразу же. Я сидела на террасе маленького ресторанчика и пила кофе, и вдруг увидела его, он шел по противоположной стороне улицы, не замечая ничего вокруг, как будто никого кроме него не существовало. Мне понравилась его летящая упругая походка. Кофе был забыт, а он напротив стал объектом моего пристального наблюдения - я люблю красивых людей. Он вдруг почувствовал мой взгляд на своей спине, обернулся, снял темные очки и улыбнулся мне. Вы представляет себе улыбающегося хищника? Нет? Я тоже не представляла до той минуты. Он перешел на другую сторону улицы, поднялся на террасу ресторанчика и присел за мой стол. Долгое время мы молчали, а он, нисколько не смущаясь, разглядывал меня. Мне стало неудобно, наверное, мои щеки стали пунцовыми, и я опустила глаза, подарив остывшему кофе все свое внимание, пытаясь разглядеть одной мне ведомые магические знаки.
-Разве можно это пить? - сказал он, потрогав чашку, и будто бы случайно коснулся моих пальцев. Говорил он с легким французским акцентом, и у него были зеленые глаза.
-Как вас зовут? - спросила я
-Майкл.... Пойдемте отсюда...
Последующие пять дней я помню очень плохо. Изнурительный восьмичасовой рабочий день, нежные и теплые губы Майкла, его странная квартира. На мое предложение переехать ко мне он ответил согласием - в его жилище мне было не по себе, от него веяло холодом и тоской, в комнате почти не было мебели на мое: "Почему?", он ответил пожатием плеч. Сам он не задавал никаких вопросов, за исключением одного случая, произошедшего через несколько недель после переезда:
-Чем ты занимаешься? - поинтересовался он как-то, лежа рядом со мной, и перебирая мои волосы.
-Работаю в книжном магазине и коплю деньги на колледж, а ты?
-Играю на виолончели и перевожу наркотики, - улыбнулся он.
Последней фразе я, конечно же, не поверила, а его руки и губы, направили поток моих мыслей абсолютно в другую сторону. Да и по правде говоря, в тот момент мне было все равно, окажись он Джеком-потрошителем, я бы отреагировала так же. За этот месяц у меня выработалась стойкая зависимость от Майкла, и я боялась только одного - что он уйдет. Проснусь однажды утром, а его не будет рядом, он исчезнет из моей жизни так же внезапно, как и появился. От этих мыслей становилось тревожно, а он, чувствуя мое настроение, крепко прижимал меня к себе, и от тепла его тела мне становилось спокойнее. Насчет виолончели он не сочинил, он любил музыку, и ему нравилась прокуренная и душная атмосфера ночных клубов Он читал Элиота, а однажды подарил мне сборник его стихов, с закладками, желая избавить себя от расспросов об избранном и любимом. Избранным оказалась
Пепельная Среда, "Speech without word and word of no speech" - это про Майкла. С ним слова были не нужны, мы общались взглядами. Нет, он не был неэмоциональным человеком скорее напротив, но пытался спрятать свои эмоции, отгородиться от меня. И тогда, его еще секунду назад ласковый взгляд, вдруг становился безжизненным - в зеленых глазах была пустота.
Он никогда не говорил, что любит меня, но ревновал очень сильно - я была его добычей. На клеивших меня мужчин, он смотрел сверху вниз, пренебрежительно, но стоило мне заинтересоваться чем-либо, или кем-либо кроме него, как на его лице
появлялось язвительное выражение, он хватал меня за руку и чуть ли не силой уволакивал меня в другую сторону, под благовидным предлогом. Впрочем, было одно исключение, он, так же как и я, любил смотреть на играющих детей, любовался
ими, а может быть мной, порой в его глазах появлялась боль.
Он
Наверное, ей было лет восемнадцать, в ней сочеталось наивность маленькой девочки и притягивающая женственность. У нее была нежная бархатная кожа и голубые глаза, мне нравилось прикасаться к ней, чтобы ощутить ее присутствие. У
нее была коллекция солнечных очков, она не умела готовить, и терпеть не могла срезанные цветы. Ее звали Никита.
-Я люблю дождь, как-то сказала она.
-Не могу обрадовать, сегодня обещали жаркий день...
-Они как всегда врут, у меня по квартире ходит личная облачность. - Тогда я понял, что отчаянно нуждаюсь в ней. В ее энергии, в ее любопытстве по отношению ко всему окружающему, в ее привычке видеть все только в черных и белых тонах. И
я решил присвоить ее себе. Я хотел, чтобы она улыбалась только мне, но нет, ее было очень легко рассмешить, я хотел, чтобы она любила только меня, но она, кажется, была готова любить весь мир, порой нежность и ревность душили меня. Я не мог показать ей это, боялся потерять ее, а вдруг чары рассеются, и ее интерес ко мне иссякнет, и посему цеплял на лицо ледяную маску равнодушия, возможно, я был не прав Я читал ее как раскрытую книгу, но в этой ясности и простоте не было элементарности, она была не постижима. Боль, грязь и тоска моей души могли отпугнуть ее, причинить ей страдания, но, не смотря на мои попытки отгородить ее от этого, она все равно чувствовала, и именно поэтому ей так не нравилась моя квартира: "Она холодная", - говорила Никита. Однажды я проэкспериментировал, рассказав ей, чем занимаюсь на самом деле, как ни странно, она не поверила, или не захотела поверить Отца она не знала, а мать выгнала ее из дома, маленькая девочка уж слишком нравилась новому мужу. Отчим же, пытаясь заглушить чувство вины, отделывался денежными подачками. Наверное, из-за этих печальных фактов в своей биографии, она пыталась излить на кого-нибудь свои чувства, в ней было много нерастраченной нежности, привязанности, любви. Она была гордой и независимой, и если замечала, что я ей манипулирую, быстро ставила меня на место. По счастью замечала это она не часто, но я никогда не пытался перейти границы ее личного
пространства, ей просто необходима была хотя бы видимость свободы. Может быть, она убеждала себя в том, что способна в любой момент уйти от меня. Так или иначе, но я не злоупотреблял своим влиянием на Никиту, только лишь, для того, чтобы держать ее возле себя как можно дольше. Это было не сложно, она слишком любила меня, не сильнее чем я ее (сильнее было не возможно, я хотел бы любить ее чуть меньше), но любила.
Она не была блондинкой - красила волосы, да и не пыталась выдать свой цвет за натуральный. Пренебрежительно относилась к таким вещам, ее естественность в поведении, только подчеркивала ее чувственность. Но все это в конечном счете было для меня не важно, мне нравилось любить ее: заниматься с ней любовью, дарить ей подарки. Порой я специально оставлял ее одну, потому что мне нравилось возвращаться к ней. Не думаю, что она любила одиночество, но из-за меня встречалась со своими
друзьями все реже и реже. Я принимал эту жертву без благодарности, как будто не замечая, ведь она была моей и только моей.
Она была солнечна, беззаботна и несколько легкомысленна, но лишь до того момента, когда, я, прокрутив очередное дело, вернулся, заглянул Никите в глаза и понял, что она все знает...